(no subject)

[sulerin]

Из апрельского номера "Новой Польши"
http://www.novpol.ru/index.php?id=1478

Михал Ягелло
"Литания Адама Михника"

"Обычно считают, что понятием «антисемитизм» определяется: недоброжелательный и враждебный подход к евреям и лицам еврейского происхождения; преследования и дискриминация евреев как конфессиональной, этнической или расовой группы; взгляды, обосновывающие подобные действия (см. напр. Grynberg D. Аntysemityzm // Wielka Encyklopedia PWN. Warszawa, 2001. Т.2). Таким образом, здесь перед нами обширная сфера, простирающаяся от «обыкновенной» недоброжелательности и до крайних форм преследования. Вполне очевидно, что всякую разновидность этого общественного недуга следует оценивать негативно - ибо «хорошего» антисемитизма нет, - но, пожалуй, не будет релятивизмом утверждение, что зло - в том числе и то, которое причиняется словами, - тоже обладает разным градусом интенсивности. Люди, работающие со словом, неизбежно в большей или меньшей степени погружены в свое время, в данный им контекст - интеллектуальный, идейный, политический и контекст обстоятельств. Эта закономерность распространяется как на наших предшественников, так и на нас самих. Ее понимание должно ограждать нас от абсолютизации нашего «сегодня», от оценки высказываний прошлого по принятым ныне стандартам. Стоит помнить об этом при чтении текстов, обсуждающих «еврейский вопрос», а проявления пытливости окупаются применительно к трем вопросам: об авторе, о времени возникновения конкретного текста (до Катастрофы или же после этого ужасающего события!), о контексте...
Перед нами три толстых тома. Большая антология «Против антисемитизма. 1936-2009», свыше 320 текстов, составленная Адамом Михником, который во «Введении» к ней признаётся: «Причина моей заинтересованности настоящей антологией (...) носит личный характер: мне хотелось доказать, что поляки не впитывали антисемитизм с молоком матери. Я неоднократно слышал такое мнение, и оно всегда раздражало и даже злило меня. Ибо я знал, что польская культура заметила яд антисемитизма и боролась с ним». И сразу же вслед за этим идут соответствующим образом подобранные высказывания Витольда Гомбровича («Дневник»), а затем Тадеуша Конвицкого («Календарь и клепсидра»). Уже из самой структуры «Введения» ясно, что мы услышим здесь много голосов, тактично гармонизованных составителем антологии - этой внушительной подборки текстов об одной из самых важных польских проблем. Эта проблема - наше отношение к евреям, а следовательно, и наш, польский вариант антисемитизма. Конечно, можно было бы «составить такую же обширную антологию антисемитских текстов», но нашего автора это не интересует. «Этот труд я оставляю (...) почитателям антисемитизма», - замечает Михник. А я позволю себе комментировать эти слова утверждением, что подобный обзор включал бы значительно больше томов, чем нынешний, и что антисемитские установки по-прежнему удручающе глубоко укоренены в польском обществе. Насколько глубоко? Этого мы не знаем, у каждого из нас существуют здесь свои предположения.
Основной корпус антологии составляет публицистика, но есть здесь и поэзия, и примеры научных трудов, написанных историками и социологами. Составитель сознаёт, что «довольно случайная выборка представленных статей ни в коей мере не отражает текущее состояние исследований по «еврейскому вопросу» в Польше». Он включал их в антологию, руководствуясь «следующим наблюдением: сегодня в Польше живет очень много людей, которые, даже не проявляя никаких антиеврейских предубеждений, все-таки склонны разделять разнообразные антисемитские мифы. Четыре таких мифа кажутся мне особенно распространенными: 1) в 1939-1941 гг. на восточных территориях, занятых Советским Союзом, евреи в массовом порядке сотрудничали с оккупационной (...) властью; 2) в условиях гитлеровской оккупации таким грязным делом, как шантаж евреев и их выдача в руки немецких оккупантов, занимались исключительно фольксдойчи и предельно деморализованные лица с уголовным прошлым; 3) после 1945 г. не кто иной как евреи составляли костяк органов госбезопасности (...) на них лежит вся вина за адские муки бойцов Армии Крайовой в коммунистической Польше; 4) антисемитизм в сегодняшней Польше маргинален (...) лишен политической или культурной легитимации». Среди текстов, включенных в антологию, есть и такие, авторы которых пытаются «разоружить эти опасные мифы».
«А если кто-то желает разоружить эти опасные мифы, путь к этому один-единственный - говорить правду, излагать факты, сосредоточиться на конкретных вещах, приводить цифры. Именно этим занимаются ученые - и отсюда их публикации в моей антологии».
Это расписанное на много голосов драматическое повествование о польско-еврейских взаимоотношениях - по сути дела внутренний польский спор. Формальным образом его ограничивают предельные даты (1936-2009), но свое начало он берет гораздо раньше, о чем напоминает интригующий «Пролог: 1900-1936». В нем выступают Стефан Братковский - «Новый польский антисемитизм» (из книги «Под тем же самым небом. Краткая история евреев в Польше и польско-еврейских отношений», 2006), Иван Александрович (Ян) Бодуэн де Куртенэ - «Еврейский вопрос в польском государстве» (из одноименной книги, 1923) и Чеслав Милош - «Евреи - двадцатые годы» (из книги «Экспедиция в двадцатилетие», 1999). Причем Милош ссылается в своей статье на высказывания Тадеуша Головко («Национальный вопрос в Польше», 1922), а также на публицистику «Пшеглёнда виленского» (1922-1926) и «Нашего пшеглёнда» (1927, 1930). Отметим, что уже здесь, в самом начале михниковского творения, проявляется своеобразная прибавочная стоимость антологии, которую создает продуманная конструкция целого, благодаря чему отдельные тексты - весьма часто обращающиеся полемически или одобрительно к высказываниям из далекого либо близкого прошлого - не только не теряют своей индивидуальности, но и становятся органической частью необычайного, густо тканного, многосюжетного, временами потрясающего романа. И вместе с тем исповеди! Первой такой в нашей словесности. Антология затрагивает принципиальные вопросы - трудные, запутанные, болезненные. Ее не удастся ни замолчать, ни упрятать подальше, затолкав в библиотечные хранилища. Наверняка и ее идейная значимость, и образованная словами архитектура будут постоянно обрастать замечаниями, обсуждениями и комментариями. Понадобится не раз и не два произнести эту преподнесенную нам Адамом Михником литанию. Начнем прямо сейчас:
1936-1939. Иприт расизма;
1936-1939. Еврейские скамейки;
1936-1939. Корпоранты идут (поэзия и сатира);
1939-1945. По обе стороны стены;
1939-1945. Non omnis moria (стихи о Катастрофе);
1945-1947. Мощь тьмы;
1945-1955. Казнь памяти. Стихотворения;
1956-1957. Антисемитизм мягких и хороших людей;
1967-1969. Изгнание из Польши; Славные делишки были... Сатира 1968 го;
1970-1981. Битва вокруг «Грюнвальда»;
1982-1989. Бедные поляки смотрят на гетто;
После 1989-го. Набросок к описанию и диагнозу;
2001-2004. Вокруг преступления в Едвабне;
После 1989-го. Болезнь стен.
Свыше трех тысяч страниц, и в их числе всего лишь восемь составляет «Введение» - не саженный научный трактат, а искрометное эссе в типичном для автора стиле. Без так называемого «аппарата» - только с доведенными до необходимого минимума издательскими сведениями. Без попыток вести читателя за руку и указывать ему надлежащие тропинки в густой чаще текстов. Бывает, что отнюдь не однозначных... Благодаря чему мы получили в подарок некое новое качество: и антологию, и вместе с тем личностную, напоенную и скрепленную индивидуальностью Адама Михника книгу-литанию, которая воздает должное тем, кто был против. А это зачастую означало необходимость обладать гражданским мужеством и противостоять своей национальной и конфессиональной общине.
В начале января текущего года в битком набитом зале Еврейского исторического института (ЕИИ) на встрече с участием Михника, которую вел Анджей Новаковский («Universitas»), об антологии говорили Анджей Урбанский и историк Август Грабский (ЕИИ). Грабский хотя и признал, что перед нами серьезный труд, но назвал его ущербным, так как подбор текстов нельзя назвать репрезентативным: сильно приниженной оказалась роль КПП (компартии Польши), осталась незамеченной антирасистская публицистика ППР (Польской рабочей партии) и ПОРП, «зато пропагандируются [католические] «Тыгодник повшехный» и “Вензь”». Михник отверг эти упреки, сыпля фамилиями коммунистов, которые включены в его сборнике, а значит, это течение представлено достаточно сильно. В то же время, по мнению Урбанского, «книга пересматривает взгляд на XX век, она говорит о самой важной проблеме польской культуры этого столетия: на протяжении всего XX века культура борется с тоталитаризмом. Польское искушение тоталитаризмом - это антисемитизм. Всем текстам присуща двойная природа: они благородны, а с другой стороны - говорят о позорных, варварских, преступных формах поведения».
В конце встречи из зала прозвучал вопрос: «Откуда взялся антисемитизм?» «Как-то однажды, - вспоминал Михник, - я спросил о том же самом Чеслава Милоша. Тот сказал: “Всякий ответ на этот вопрос становится оправданием антисемитизма”».Что-то в этом есть. Любая попытка выяснить генезис антисемитизма довольно быстро добирается до точки с надписью «национальный характер», а плодом этого в любом случае становятся неправомочные обобщения как добродетелей, так и пороков. Но это не означает, что всякий критический взгляд, к примеру, на какой-либо избранный аспект «канона польского духа» представляет собой антипольское деяние и что под угрозой обвинения в антисемитизме запрещена любая критическая оценка какой-нибудь из составляющих еврейской идентичности. Бодуэн де Куртенэ позволил себе высказать следующее мнение: «Еврейский Бог - это Бог исключительно национальный, проявляющий воистину обезьянью любовь (Affenliebe) к своим возлюбленным чадам и предъявляющий к ним претензии, если по отношению к другим народам они не руководствуются беспощадной жестокостью». Этот Бог, продолжал выдающийся языковед и радикальный демократ, стал христианским Богом, «а сочетание римского империализма с еврейской мегаломанией породило католицизм, стремящийся завладеть всем миром». Это звучит не самым лучшим образом, но это и не проявление антисемитизма. Впрочем, как мы знаем, названной болезни, помимо всего, присущи разные степени интенсивности. Чтобы убедиться в этом, достаточно открыть антологию на статьях Александра Свентоховского, Ежи Гулевича, Кароля Виктора Заводзинского, Богуслава Медзинского. Их тексты, «читаемые сегодня, спустя много лет после написания, свидетельствуют, пожалуй, о том, что их место скорее в антологии антисемитской публицистики», - признаёт во «Введении» к антологии ее составитель. И напоминает: «Читая эти тексты, надо помнить о специфике тех времен, когда они писались. (...) Публицисты, более всего открытые к еврейскому вопросу, провозглашали тогда программу ассимиляции невзирая на то, что для евреев она означала необходимость отречься от собственной религии, собственного языка, от собственной, богатой культурно-бытовой и нравственной традиции». Тем ценнее признание Эмиля Зегадловича, считавшего своим долгом (в 1937 г.) «всегда становиться на сторону обиженных, на защиту прав человека, открыто и неотступно объединяться с теми, кого хулят, унижают, презирают, бьют и изгоняют из своих домов и рабочих мест». Ибо «чувствующий себя ответственным писатель должен поступать как честный врач по призванию - не бояться эпидемии и бороться с ней в очаге ее наибольшей интенсивности».
Нет, это далеко не легкая книга. Не в том ее смысл, что убежденные убеждают убежденных. Ведь тот же Зегадлович в той же статье писал, что «шовинизм - это самый мрачный продукт еврейского угрюмого фанатизма» и что «Моисей - покровитель всех национал-демократов во всём мире точно так же, как Христос - их антитеза». Естественно, в антологии отсутствуют те, кто в межвоенный период соучаствовал в формировании крайнего отечественного антисемитизма, но и без них там достаточно много фраз, мнений и взглядов, возбуждающих возражения. Причем вполне справедливо. Может быть, есть, однако, смысл сделать следующий шаг и спросить себя: а каким образом я сам высказывался бы в те времена? Думается, я бы солидаризировался с Марией Домбровской («Ежегодный стыд», 1936), которая осуждала нападения в университетах, предостерегая, что «великий хам надвигается на Польшу не снизу, а сверху и если он не встретит сопротивления, то вскоре повернется против всего праведного, светлого, благородного и разумного». И я счел бы своим ее мнение о том, что среди виновных в таких скандальных событиях находится «духовенство, которое усердно занимается... Испанией, но никогда не использовало своего влияния, чтобы осудить банды и акты насилия, совершаемые, как ни говори, под лозунгом католичества и креста». Но на каком основании я строю предположения, что не пошел бы наряду с этим и по стопам Юзефа Лободовского, писавшего: «Столетия угнетения и невзгод во многих аспектах извратили характер еврейского народа», - или Кароля Ижиковского, витийствующего, что еврейство, «это неприятное проявление семитизма (...) состоит не в одном только крючковатом носе или неправильном выговоре, но и в том, что оно возбуждает в нас особое ощущение чуждости и опасности». А может, согласился бы с таким вот признанием Конрада Гурского: «...я считаю требование борьбы с экономическим и культурным засильем евреев одним из самых существенных пунктов жизненных устремлений польского народа». Но только средствами, согласующимися с христианской этикой, - иначе говоря, без физического насилия. А как бы я пытался, скажем, будучи польским патриотом с демократическими взглядами, решать и в теории, и в жизни такую существенную проблему, каковой были желательные взаимоотношения польского большинства с национальными меньшинствами? Причем в обстоятельствах, когда тревожно высокая доля польских граждан не признавала этого государства действительно своим и когда миллионы из них не только напрочь отвергали ассимиляцию, но прямо-таки программно выражали нежелание интегрироваться с поляками? Как мы знаем, и сегодня хватает государств, ищущих решения такого рода трудных и запутанных вопросов.
Публицистика второй половины 1930-х так важна, потому что антисемитизм того периода столь глубоко врос в значительную часть поляков, что не исчез даже после Катастрофы, а его следы существуют по сей день. И это весьма убедительно подтверждают многие из текстов, включенных в антологию, в том числе работа Иренеуша Кшеминского под названием «Антисемитские установки десять лет спустя и их детерминанты» (2004). Как раз в 30 е годы прошлого века во всеобщем сознании поляков (и других европейских народов) прочно поселилась уверенность, что евреи везде ведут паразитический образ жизни и что они - словно злокачественные микробы - заражают от природы здоровые христианские общества. Что они были, есть и будут чужаками. Да и вообще политики, идеологи, журналисты, люди культуры, духовные особы всех христианских конфессий настойчивыми усилиями внушили своим обществам, что евреи должны исчезнуть, уйти с глаз Европы. Не иначе обстояло дело и у нас: поляки и прочие граждане Второй Речи Посполитой не были готовы к геноциду, однако свыклись с мечтами о государстве, избавленном от евреев. И, таким образом, когда наступила Катастрофа, то... Ограничусь кратким умозаключением: ...то их не оплакивали.
На мою долю выпало то счастье, что в моем родном деревенском доме скорбели о судьбе евреев, однако и в своем селе, и в других местах я слышал слова признательности Гитлеру - за «наведенный с ними порядок!» - достаточно часто, дабы иметь право предполагать, что так думали и говорили многие. И отсюда - негодующее изумление, что горсточка из них всё-таки уцелела, что некоторые пробуют возвращаться в свои дома. А тут еще эта «жидо-коммуна»...
В антологии мы встречаем тех, кто противостоял не только крайнему расистскому антисемитизму, но и другим его формам. Это настоящая библиотека текстов - как ставших уже каноническими для заглавной темы, так и незнакомых сколько-нибудь широкому кругу читателей, вроде, например, потрясающего «Письма отцу» Яна Рышарда Быховского, датированного декабрем 1943 г. («Зешиты литерацке», 1991, №34). Это честный разговор о польско-еврейских отношениях без уклонения от трудных вопросов и бегства в благородно звучащие общие фразы. В этом видна рука Адама Михника - эссеиста и мыслителя, в творчестве которого такое важное место занимает добросовестное описание процессов, происходивших в Польше ХХ века. В том числе и разных обличий антисемитизма. А потому в его антологии сразу же после предложения Ежи Завейского: «Не будем исследовать генезис этих темных сил, а скорее задумаемся над тем, как их побороть и парализовать» («Надежда людей доброй воли», 1947) - идут тексты Анджея Пачковского («Евреи в госбезопасности. Попытка верификации стереотипа», 2001) и Генрика Шляйфера («Остаточное присутствие и “жидо-коммуна”», 2003). Шляйфер приводит июньскую запись 1947 г. из «Дневников» Марии Домбровской: «Госбезопасность, правосудие находятся полностью в руках евреев. (...) Евреи выносят полякам приговоры и отдают их на пытки да казни. И как тут может в Польше не распространяться гнусный антисемитизм?» - добавляя от себя, что такое мнение «воспроизводит скорее повсеместно царящие настроения и убежденность, нежели «неопровержимые факты»; однако из-за этого оно не становится менее важным для понимания динамики национальных стереотипов, основных граней обыденного сознания». Он же пишет, что «в сознании поляков сидела, кроме того, наподобие болезненной занозы, попытка противопоставить «хороших» (ибо сражавшихся в Еврейской боевой организации совместно с коммунистами) евреев из варшавского гетто и партизанских отрядов «плохим» бойцам АК. Об этих «плохих» бойцах не кто иной, как Ицхак Цукерман, герой варшавского гетто, говорил в марте 1945 г. как о членах «банд АК» (...)».
Есть здесь и Абель Кайнер (Станислав Краевский) с работой «Польско-еврейские отношения» (1985), где говорится: «Среди довоенной коммунистической интеллигенции в Польше евреи составляли большинство; теперь эти люди заняли самые высокие посты. Они соучаствовали в создании новой власти с ее зависимостью от СССР, а также борьбой с польскими национальными традициями и католической Церковью. В совокупности это подтверждало картину «жидо-коммуны» и усугубляло антисемитизм». Хотя, по правде говоря, добавлял автор, «те евреи, которые поодиночке - ибо они не выступали как сообщество - участвовали во власти, делали это как коммунисты, а вовсе не как евреи».
Разумеется, антология не могла обойтись без Александра Смоляра и его превосходного эссе «Табу и невиновность» (1986), где он писал о «трагическом порочном круге»: «Очень многие евреи с энтузиазмом приветствовали красноармейцев, ибо не рассматривали Польшу как свою родину, ибо их отталкивали, ибо способ избавления от их присутствия в стране стал главным предметом публичных дебатов. Это частично объясняет их реакции. Но может ли оно в каком-нибудь смысле оправдывать подобную позицию, за которую, впрочем, им очень скоро пришлось заплатить высокую цену?»
Пора уже кончать мой личный и весьма выборочный обзор этой книги - трудной и нужной. Этой литании Адама Михника - нашего совместного мучительного и скорбного моления."

Comments

[indraja]

Должно быть, интересная книга.