(no subject)

[sulerin]

Иосифу Бродскому - 70

Иосиф Бродский:

* * *
На прения с самим
собою ночь
убив, глотаешь дым,
уже не прочь
в набрякшую гортань
рукой залезть.
По пуговицам грань
готов провесть.

Чиня себе правёж,
душе, уму,
порою изведешь
такую тьму
и времени и слов,
что ломит грудь,
что в зеркало готов
подчас взглянуть.

Но это только ты,
и жизнь твоя
уложена в черты
лица, края
которого тверды
в беде, в труде
и, видимо, чужды
любой среде.

Но это только ты.
Твое лицо
для спорящей четы
само кольцо.
Не зеркала вина,
что скривлен рот:
ты Лотова жена
и сам же Лот.

Но это только ты.
А фон твой - ад.
Смотри без суеты
вперед. Назад
без ужаса смотри.
Будь прям и горд,
раздроблен изнутри,
на ощупь тверд.

(1960-е годы)

* * *
 1
Мы не пьем вина на краю деревни.
Мы не ладим себя в женихи царевне.
Мы в густые щи не макаем лапоть.
Нам смеяться стыдно и скушно плакать.

Мы дугу не гнем пополам с медведем.
Мы на сером волке вперед не едем,
и ему не встать, уколовшись шприцем
или оземь грянувшись, стройным принцем.

Зная медные трубы, мы в них не трубим.
Мы не любим подобных себе, не любим
тех, кто сделан был из другого теста.
Нам не нравится время, но чаще - место.

Потому что север далек от юга,
наши мысли цепляются друг за друга,
когда меркнет солнце, мы свет включаем,
завершая вечер грузинским чаем.

 2
Мы не видим всходов из наших пашен.
Нам судья противен, защитник страшен.
Нам дороже свайка, чем матч столетья.
Дайте нам обед и компот на третье.

Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
Мы боимся короны во лбу лягушки,
бородавок на пальцах и прочей мрази.
Подарите нам тюбик хорошей мази.

Нам приятней глупость, чем хитрость лисья,
Мы не знаем, зачем на деревьях листья.
И, когда их срывает Борей до срока,
ничего не чувствуем, кроме шока.

Потому что тепло переходит в холод,
наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
Не рассудок наш, а глаза ослабли,
чтоб искать отличье орла от цапли.

 3
Мы боимся смерти, посмертной казни.
Нам знаком при жизни предмет боязни:
пустота вероятней и хуже ада.
Мы не знаем, кому нам сказать: "не надо".

Наши жизни, как строчки, достигли точки.
В изголовьи дочки в ночной сорочке
или сына в майке не встать нам снами.
Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.

То не колокол бьет над угрюмым вечем!
Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.
Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
Дайте нам припасть напоследок к фляге.

Почему все так вышло? И будет ложью
на характер свалить или Волю Божью.
Разве должно было быть иначе?
Мы платили за всех, и не нужно сдачи.

(1972)

ОТКРЫТКА ИЗ ГОРОДА К.

                                                                                      Томасу Венцлова
Развалины есть праздник кислорода
и времени. Новейший Архимед
прибавить мог бы к старому закону,
что тело, помещенное в пространство,
пространством вытесняется.
                        Вода
дробит в зерцале пасмурном руины
Дворца Курфюрста; и, небось, теперь
пророчествам реки он больше внемлет,
чем в те самоуверенные дни,
когда курфюрст его отгрохал.
 Кто-то
среди развалин бродит, вороша
листву запрошлогоднюю. То - ветер,
как блудный сын, вернулся в отчий дом
и сразу получил все письма.

(1967)


Томас Венцлова - Иосифу Бродскому:

Время мельче предметов. Стоит полоса
Равноденствия. Смог
Искажает размеры. Сейчас голоса
Смоет ливнем. Поток
Стиснет горло. С востока стена пустоты
С переливом стальным
Прёт в зазор моросящий - от дней черноты
До ночей белизны.

Март в начале, и чувства ещё тяготит
Сад под сводом небес,
Где темнеет, дощатой вселенной прикрыт,
Колченогий Гермес;
И ещё из чужого стиха, где блестит
Прорубь трепетом крыл,
Пёстрых уток озябшая стая взлетит
С индевелых чернил.

Равновесие. Точка, где выжить лишь нам
Довелось - остальных
Сквозь палаты и нары несло по волнам
На глубинах иных.
Ветер клочьями липнет к рубашке. С высот
Небосвод ледяной
Из обломков глагольных времён донесёт
Эхом только одно

Однократно прошедшее. Город теперь
Полон прошлым. И то,
Как едины в нём стройная ясность цепей,
Устремлённость мостов,
Свет трамваев и карцеров лампы, бетон,
Двор и облако над -
Та страна, где ты был многократно рождён,
Но не рвёшься назад.

У гранита, где мы «никогда» - закавычь -
Обучались впервой,
По реченью Катона крошится кирпич,
Речь восходит травой.
Чёрствый воздух руин отдает беленой
И пригоден с трудом
Для того чтобы мышь в черепках под стеной
Обустроила дом.

Я не верил, что всё это кончится. Но
Вот мишень на стене.
То, что было удачей и мукой - равно́
Исчезает в огне.
Лишь просвет, лишь цезура в мозгу зазвучит,
Лишь зрачки не вольны́
В полумраке, где неба нельзя отличить
От болот торфяных.

Больше нет ничего. Жёсткий плющ, заодно
С этой стужей, слегка
Извиваясь за рамой, скребётся в окно,
Чтобы день иссякал,
Чтобы, нас продолжая с упорством тоски,
Снова стали вольны́
Боги, нас превозмогшие - темень строки,
Негатив белизны.

(1995.
Перевод Виктора Куллэ)


"На каждого мосье - свое досье"
http://novosti.err.ee/index.php?26204773

"Поэт Иосиф Бродский свой 50-летний юбилей отмечал в принудительной эмиграции. В 1990 году еще существовал СССР, но в Таллинне уже готовилась к изданию книга "Иосиф Бродский размером подлинника".
Это был сборник, посвященный 50-летию И.Бродского. Подготовили его к изданию в Ленинграде друзья и коллеги поэта. Составителем был Г.Ф.Комаров. В свет вышло два издания. В роли издателя выступил Таллиннский центр Международной ассоциации детективного и политического романа ("Совершенно секретно").
Первое издание в переплете в самом начале 1991 года печатали срочно в Тарту, потому что в таллиннских типографиях в сроки не укладывались. А срочность была связана с намечавшимся приездом в родной Ленинград поэта.
Книга вышла в срок, и грузовик умчал тираж на берега Невы. Но Бродский не приехал. Что-то ему помешало, и вечер прошел без него.
Позже, в этом же году сборник вышел в обложке в типографии Дома печати, но на обеих книжках стоит дата - 1990- юбилейная.
В 1991 году в Эстонии вышли стихи И.Бродского в издательствах "Ээсти раамат" и "Александра". А в конце 80-х его стихи уже печатались в журнале "Радуга".
Иосиф Бродский посетил Таллинн, где навестил в начале 70-х Сергея Довлатова. Потом они встречались уже в США. И с годами их дружба становилась теплее и профессиональнее.
Но вернемся к сборнику "Иосиф Бродский размером подлинника", у которого вместе с поэтом в этом году тоже своеобразный юбилей, так как он был задуман к 50-летию и волею случая был дважды издан в Эстонии (первое издание в Тарту).
В аннотации сказано, что в сборнике впервые публикуются "Неотправленное письмо" и "Азиатские максимы".
Это письмо о реформе русской орфографии, датируемое 1962-1963 гг.
Яков Гордин поясняет, что этим письмом Бродский хотел принять участие в дискуссиях о реформе правописания, которая шла тогда в газетах. Но потом он отказался от этого намерения.
"Азиатские максимы" (Из записной книжки 1970 г.) - 12 записей. Вот что Бродский записал.
"Страшный суд - страшным судом, но вообще-то человека, прожившего жизнь в России, следовало бы без разговоров помещать в рай". Как уже известно, с Бродским поступили гуманно и поместили в западный рай. В вынужденную эмиграцию он отправился 4 июня 1972 года, о чем свидетельствует фотография в сборнике. Кстати, во время войны отец Бродского был военным фотокорреспондентом, капитаном 3-го ранга.
Другая запись: "Приходится умозаключать, что когда речь идет о политической системе, отсутствие логики есть признак здоровья".
И очень актуальное для сегодняшнего дня замечание: "Вторая мировая война - последний великий миф. Как Гильотина или Или ада. Но миф уже модернистский. Содержание предыдущих мифов - борьба Добра со Злом. Зло априорно. Тот, кто борется с носителем Зла, автоматически становится носителем Добра. Но Вторая мировая война была борьбой двух Зол". Теперь понятно, почему было принято решение на уровне правительства, что советский рай Бродскому противопоказан, а лучше ему подходит западный.
Очевидно, предвидя такую развязку, он пишет там же : "Cамое замечательное у наших материалистов это то, что не вся материя - материя. Например, материя Запада уже не совсем материя. Контр-материя".
Завершает эту страничку "Азиатские максимы" размышление о дураке: "Дурак может быть глух, может быть слеп, но он не может быть нем".
На предпоследней странице этого сборника дана копия оригинала одного из листков той самой записной книжки, датируемого 10 октября. Там и обнаруживается заметка о писателях в штатском, с которыми у Бродского было много встреч в Ленинграде и в ссылке.
Первое: "В России надо жить долго - заметил NN. Да - ответил я. - Но чем дольше живешь, тем толще становится твое досье".
Последнее: "На каждого мосье - свое досье".
Эта запись стала и своеобразным эпиграфом к юбилейному сборнику, вынесенная в факсимильном изображении на авантитул.
Иосиф Бродский так и не вернулся на родину. Возможно, причина, почему он не приехал и на презентацию этого сборника, уже будучи нобелевским лауреатом, кроется в этих словах из одного интервью (тоже опубликованного в этом сборнике): "...я не могу себя представить в положении туриста в стране, где я родился и вырос. По своей воле вносить доплнительный элемент абсурда в свое существование особенно не намерен".
24 мая Иосифу Бродскому исполнилось бы 70 лет. Он умер в Нью-Йорке 28 января 1996 года, на 56 году. И называл себя после 40-летия долгожителем. Он не ошибался. Его читают и не забывают.
Владимир Фридлянд"


Comments

[stulpas.livejournal.com]

Ой спасибо за эту максиму: "Дурак может быть глух, может быть слеп, но он не может быть нем".