стихи

[sulerin]

Павел Марцинкевич

        Пожарная колонка стоит на Немодлинской

вся проржавела, но как возбуждает жажду
в этом буром чулке пыли и грязи.

Два-три раза ударить ребром ладони
и где стрелка AUF бьет водопад.

Пузырьки света скачут друг из дружки,
белая суматоха заглушает мир.

Ледяная струя подрывает мосты
между словами, растворяет душу.

Пока не впадет безымянная река
в чудное время и чуждое тело.

А колонка стоит и работает, запаливает память,
стрелкой ZU указывая на солнечный склон дня.


Ян Твардовский

* * *
Спасибо Тебе за то
                     что Твоя справедливость в неравенстве
то что есть у меня и то чего нет
даже то что мне некому дать
всегда кому-нибудь нужно
ночь существует чтобы наступил день
тьма чтобы светили звёзды
есть последняя встреча и первая разлука
мы молимся потому что другие молчат
умираем за тех кто умирать не хочет
любим потому что у других остыло сердце
и если одно приближается к нам другое от нас всё дальше
неравные нужны друг другу
вместе легче понять что каждый существует для всех
легче увидеть целое

Перевод Андрея Базилевского


Лешек Длугош

        У гроба Сырокомли

Ты погребенный так
Что надо сквозь кордоны
Продраться
Чтоб пучок травы охапку
Родного слова
Положить к Твоей могиле
   Спи, Товарищ, твои бренные останки
Не вздохнут и не поймут
Какие были грозы -
И какие весла разгребали
Хаос времени
И заводи печали
   Преданный земле в своем краю
Ты теперь лежишь в чужом...
Душе и горя мало -
Ведь душа не знает
И не знала
Где кордон
Меж племен
- Ходит чаша круговая
Длится нота золотая
Над границей вне времен
Ты здесь среди своих Ты свой
И что нам договор чужой?
Так прими же вздох привета
Из-под Вавеля со мною
Долетел он в город Вильно
В этот час
К Твоей могиле
Спи, Товарищ, во мраке гроба
А за песни - поклон особый.

Пусть пасхальные барвинки
Оплетут Твой скорбный камень
Польских, русских и литовских -
   Здесь их много разных. Амен.

1993


Кшиштоф Камиль Бачинский

        Снова осень

И вот уже осень. Птицы как будто руки -
прощальные руки неба - над злою землей.
Заплачемте, ах, заплачем, пока не стали золой
мы, грустные, одинокие, не названные при свете.

Уже сатана или Бог показал нам и кровь, и сталь
в городах, над которыми медленный дым -
будто усталый ангел над колыбелью смерти.
Уже этот нож прижатый в самое сердце врастал,
так долго он был у груди, а развалины говорили,
и каждое мертвое дерево тоже пело:
«Обернешься - и в прах обернешься, беспечное тело».

«Хоть что-нибудь есть, кроме тьмы?» - спрашивали мы плача,
плача в мертвой столице, поруганной и безмолвной,
и мы стояли во тьме, и не встретились наши руки,
а взгляды были видны только при свете молний.

И только ветер гремел на могилах последних улиц,
и бессильные вьюги садились скалам на плечи,
и мы были будто сумрачные, неверные речи,
и мир соскальзывал с век, как звезда или как слеза.

Как землю узнать глухую? и как назвать континенты,
где полумертвые дети, как полусонные старцы,
уже забывают слова, еще не поняв значенья,
и страны, где никогда не услышишь речи,
и руки, все до единой - словно морозные клещи?

И вот уже осень. Деревья шумят и плещут,
снасти умершего дома, крылья умершего сна,
будто и не они встают над разрубленной головою,
будто и не было сотен растоптанных рук.
И рядом идет человек, ах, человек ли? глаза не видны -
так - обожженный ствол, снова забывший небо, —
и на гнилой соломе кричит, отгоняя сны,
когда к нему ангелы входят и ждут - молчаливы, грустны.

12 сентября 1942 г.
Варшава
Перевод Георгия Ефремова


        Дожди

Седые стебли, серый шум в окне,
а с улиц тянет горестью и смертью.
Твой дождь любимый - об одной струне,
желанный дождь, подобный милосердью.

Все дальше поезда и долог-долог
их путь - не твой? ну что ж? не твой -
к озерам слез в осенних долах
с остеклянелою листвой.

И стоит ждать? И ждать ли стоит?
Дожди - как жалость, в них и канем,
и кровь и человека смоет
и воздух, вымощенный камнем.

Все ждешь ты, бедное надгробье?
А беглых лет письмо косое
с лица сплывает исподлобья
не то дождем, не то слезою.

И что любовь, да не такая,
и что слеза, и та впустую,
и что одна вина другую
опережает, окликая.

И что удар не тронул тела,
а лишь заглох, как птица в поле,
и лишь душа осиротела,
как от видения в костеле.

растет во тьме стеклянный шорох -
и отплывает мир окрестный.
Уносят дальше все, кто дорог,
чужую долю ноши крестной,
еще кого-то недостало,
еще одна невозвратима, -
прильнут к окну как из металла
и вновь, неузнанные, мимо...

И дождь уносит, дождь их косит
косой холодной и немою.
Покроет тьмою - смоет тьмою.
Плесну рукой в колодце мрака,
над темными ключами стоя,
и молча стыну, как собака
под плетью голоса пустою.

И не прикончен, и не начат,
и не добит, и не обласкан,
не знаю - дождь, душа ли плачет,
что все для Господа напрасно.

Стою один до ночи поздней.
Лишь я и ночь. И капля, капля -
все отдаленней, все бесслезней.

Оконч. 21.11.43 г.
Перевод Анатолия Гелескула


* * *
Золотой, с прожилком белый
расколю я небосвод,
пред тобой орехом спелым
лопнет мир и оживет
пеньем вод, листвой шумящей,
птичий свист возникнет в чаще,
млечное ядро рассвета
и восход.

Ты увидишь превращенье
твердой почвы в мягкий луг,
из вещей добуду тени,
чей кошачий ход упруг,
тень оденет шерстью мглистой
цвет грозы,
сердечки листьев,
ливнем станет вдруг.

И поток, воздушный, рея,
как над райским кровом дым,
станет длинною аллеей,
запахом берез хмельным,
и струной виолончели
дрогнет пламя повители,
пчел крылатый гимн.

Вынь из ока мне осколок -
образ дней, где боль и страх,
черепа белеют в долах,
кровь алеет на лугах,
отмени же время злое,
рвы укрой волной речною,
сдуй с волос мне пыль и порох,
дней отпора
черный прах.

15.VI.43 г
Перевод Александра Ревича


        С головою на карабине

Круг сжимается, узкий и тесный -
слышу я в предутренней рани,
хоть крещен я в купели небесной
и поток обточил мои грани,

хоть меня через реки и кручи
переправила, пусть не без риска,
ветка дикой сирени и тучи
улыбались мне по-матерински.

С каждым днем, с каждой ночью все ближе
этот круг, нас за глотки хватая,
а когда-то для нас колосилась
нива тучная и золотая.

Голубиная юность хлестала
из меня и срывала ворота.
На дне смерти теперь вырастаю,
дикий сын своего народа.

Круг ножом рассекает, раня,
срежет день он, и ветер минет,
и просплю я время ваянья
с головою на карабине.

Занесенный событий порошей,
пополам разодранный кругом,
как гранату, я голову брошу,
лихолетьем загнанный в угол, -

оттого что жилось несмело,
а смелел, когда пахло кровью.
Гибну там, где величье дела
неразумной любил любовью.

4 декабря 1943 г.
Перевод Бориса Слуцкого


        Сказка

Шли к рассохшимся палубам люди,
шли с оружьем и были грустны.
небо звонче серебряной лютни
откликалось дыханью весны.

Позади различали на судне
крестный ход или, может, рассвет.
Мудрых лип терпеливые будни
щебетали по-птичьи вослед.

А моря друг на друга кидало,
жесткой шкурою терлась вода,
что-то брезжило и пропадало
через миг или, может, года.

Звезды жались к воде, как голубки.
И с борта к ним тянулись рукой,
глядя вниз, в непроглядные глуби,
с той улыбкой - ты знаешь, какой.

Распахнув побережья вратами,
звали горы в зенит голубой.
В глубь небес они камни метали,
чтобы смерить ее под собой.

На заоблачном сеяли рейде
семя леса над зыбью морской,
золотыми деревьями бредя
с той улыбкой - ты знаешь, какой.

И листвой их виденья оделись,
и дубняк расшумелся рекой, -
словно в сердце свое загляделись
с той улыбкой - ты знаешь, какой.

Ну, а плотник поглядывал в оба,
чтобы каждому сладить свое -
им душистые доски для гроба,
а сыновьим ладоням - дубье.
И ушли. Пело время иное.
И ушли в белый дым пеленою
с той улыбкой - ты знаешь, какой.

23.VI.44 г.
Перевод Анатолия Гелескула


* * *
Когда, под ладонью брезжа, земля встает за ветрами
и реют большие птицы над облачною куртиной, -
беззвучно редеет сумрак. И вот, прислонившись к раме,
горит она заряницей и песенку напевает.

И лентою издалека плывет ее теплый голос,
доходит к нему в потемки и шепотом овевает.
«Родной», - не смолкает песня и над головою кружит,
звенит волоска нежнее и так фиалками дышит,
что он, наклонясь над смертью и стиснув рукой оружье,
встает, запорошен боем, и - сам не поверив - слышит,
как в нем запевают скрипки, и медленно, осторожно
идет по лучистой нити пучиною тьмы кромешной,
и вот она рядом, нежность, как облако, белоснежна, -
и полнятся ею дали, и над тишиной тугою
один только голос нежен и близок - подать рукою.
«Родной» - не смолкает песня, и обнят он так приветно,
так сильно, как не обнимут, лаская всего лишь тело.
Ладони возводят землю за черным заслоном ветра,
и скачут по ним зверята, чертясь паутинкой белой.
И разливается утро. Заждавшийся холод стали.
Безмолвье с гадючьим свистом клубится у изголовья.
И сон обрывают слезы: винтовки загрохотали,
а снилось им, что зачали дитя, залитое кровью.

13.VII.44 г.
Перевод Бориса Дубина