(no subject)

[sulerin]

Альфред Солянов

Притча о черных егерях
                       Памяти Александра Галича

Они пришли неведомо откуда,
И каждый был по-своему велик.
Меж них был знаменит еще Иуда
Как дошлый казначей и бунтовщик.

Чумной вдовой в ночи вскричала птица,
Кот залился младенцем у дверей,
Когда в полях отпели нас зарницы
Во имя братства черных егерей.

На площадях трещали барабаны,
Где каждый сам себя короновал.
И волочились сальные болваны,
Как агнцы, на шашлычный карнавал.

Лоснился мрамор вольного барака
Под орденской колодкой фонарей.
Нас спаивала каждая собака
Во имя братства черных егерей.

Обращены девчонки-неумехи
В наложниц у придурков от сохи.
Простятся им невольные огрехи,
И нам отпустят старые грехи.

От ярых боен псеют стадионы.
А кто-нибудь за тридевять морей
Украдом вырезает батальоны
Во имя братства черных егерей.

В рябые алюминиевые ложки
Забилась пыль казенного гнезда.
По горевой и гаревой дорожке
Нас вечно кружит слава и нужда.

На седьмой день творенья разыгралась
Семерка из крапленых козырей.
Вот почему так жаждем мы хоть малость
В себе порушить черных егерей.

1985
 

Пасынки эпохи

Пусть каждая эпоха солжет себе по-своему.
Нас мачеха-эпоха ласкает будто мать.
Печальной ипостаси жреца, поэта, воина
На знамени эпохи заплатою сиять.

Быть может, счастье пахнет подаренной гвоздикою
И теплою краюхой и сладким кипятком.
Обходит свое царство эпоха безъязыкая,
Звенит она крестами, стихами и штыком.

А ночь, дробясь о лица, в глазах уже полощется.
Запутались туманы в малиновой сосне.
И спят как эшафоты распластанные площади.
Малиновые тени распяты на окне.

И где-то барабаны смеются над потерями.
Двоится конь троянский в малиновых глазах.
И мачеха-эпоха ступает неуверенно
И пасынков увидеть боится в сыновьях.

Быть может, счастье пахнет подаренной гвоздикою
И теплою краюхой и сладким кипятком.
Глухая и безглазая, эпоха безъязыкая
Залатывает знамя с поломанным древком.

1965

Времена года

Разбухшие весенние дороги
Взасос целуют нам босые ноги
И не пускают в надоевший дом.
Поставим мы вчерашнему гнездовью
Одетое черешнями надгробье
И вдаль уйдем.

Пробито небо соловьем навылет.
Тягучий мед на профиль солнца вылит.
Грозою грезят грузди под ножом.
И захрустят травинки под косою,
Летящей однокрылой стрекозою.
А мы идем, идем.

Теплит туман, как молоко парное.
Прилипли к окнам листья пятернею,
Продрогшею до смерти под дождем.
И ветер снова по дорогам скачет
И по карнизам с голубями плачет.
А мы идем, идем.

Но синий холод зазвенит цепями,
И речка с помертвевшими глазами
Застонет и застынет подо льдом.
Никто с тобой нас из дому не гонит,
Никто в дороге нас не похоронит.
Но мы идем, идем.

1964

Случайно в передряге...

Случайно в передряге
Казенный танк сожгли.
И парня из-под Праги
В деревню привезли.

На кладбище расстались
С ним старые дружки,
И бабы в плач кидались
Под черные платки.

Казенное начальство
Заботилось о всех –
Из города примчался
Серьезный человек.

Он, глядя мутновато
Поверх застывших лиц,
Сказал про сорок пятый,
Про дружбу без границ.

И мужики хмельные,
Стерев следы со щек,
Кричали, что Россия
Сотрет их в порошок.

И только поп колхозный
Лез спьяну на рожон –
Все спрашивал серьезно:
"За что же умер он?"

1968

Где твое отечество, пророк?

Человек ступает на порог,
Теплою щекой уткнется в пристань.
Где твое отечество, пророк,
Где твоя отмычка в связке истин?

В синюю изогнутость ночей,
Как в свое бессмертье, уплываешь.
Ты ничей, не ищешь ты ключей,
Время у знакомых коротаешь.

Ты к себе крадешься точно вор.
От родного дома ключ потерян.
Говорят, что с очень давних пор
Ты чужой жене остался верен.

Ничего от жизни своего,
Все твое – становится чужое.
Для ключа от дома твоего,
Так и быть, найдут жилье большое.

И прицепят к ключику брелок,
Позабыв, что ими был освистан.
Где твое отечество, пророк,
Где твоя отмычка в связке истин?

1964

Будто сирень в молоке...

Будто сирень в молоке
Солнце висит над рекою.
В сизом своем армяке
Стужа стоит с клюкою.

Вяжут в молчанье узор
Тонкие руки березы
Там, где колючий забор
Прочен, как стебли розы.

Вьюги леса замели.
Лоси на трубах играют.
Бритый затылок земли
Как белый нимб сияет.

Молится звездный конвой
Строем в сиянии низком.
Варит планету живой
Он в молоке материнском.

В космос радисты стучат –
Все на планете в порядке.
Только березы молчат,
Вяжут узор украдкой.

Стало проклятья страшней
Это немое прощенье.
Эхо планеты твоей
Спит за колючей тенью.

1969

Летит воробьиная стая...

Летит воробьиная стая,
Как семечки, с крыши на снег.
И улица полупустая
Глядит в девятнадцатый век.

Скребется в промерзший булыжник
Поломанный елочный крест.
Веселый Илья-чернокнижник
Всю ночь согревает подъезд.

И в форточку в низком подвале
Подвыпивший нищий глядит,
Как Марфа, накрытая шалью,
Вдвоем с граммофоном сидит.

И сторож уютно скучает
У ветхих ворот на виду,
Где ветер неслышно качает
На проводе чью-то звезду.

Здесь все так привычно и просто,
Как будто у старых друзей.
На этот таинственный остров
Плыву на улыбке твоей.

1965