(no subject)

[sulerin]

В завершение темы "Пилорамы" - про сам лагерь "Пермь-36"

http://www.perm36.ru/camp/history/ 

"К моменту своей ликвидации в 1988 г. лагерь "Пермь-36" имел два отделения: участок строгого режима и участок особого режима. Лагерь на месте участка строгого режима начал создаваться еще в 1946 г., когда лесная ИТК-6 (исправительно-трудовая колония № 6) Молотовского УИТЛК (управления исправительно-трудовых лагерей и колоний) была перенесена из поселка Селянка в деревню Кучино. Тогда на месте нынешней жилой зоны лагеря были выстроены четыре бревенчатых барака, медсанчасть, баня и штрафной изолятор. Лагерь был обнесен ограждениями из колючей проволоки с четырьмя вышками по углам.
Обычно жизнь лесных лагерей, подобных ИТК-6, была непродолжительной, и с вырубкой леса в непосредственной близости от них они переносились на новые места. В случае же с ИТК-6 после вырубки близлежащего лесосечного фонда было принято другое решение. Поскольку недалеко от лагеря находилось самое удобное место для нижнего склада (территории, на которую в течение всего года свозился заготовленный лес, с весенним паводком сплавлявшийся по реке), то лагерь оставили на старом месте и снабдили тракторами и автомашинами для перевозки леса из дальних делянок. Рядом с лагерной зоной были выстроены гаражи, мастерские, кузница и другие сооружения, необходимые для обслуживания и ремонта техники. Колония стала официально именоваться лесной механизированной ИТК-6. Она была первой механизированной колонией в области и одной из первых в стране.
Когда после смерти Сталина многие лагеря были закрыты, ИТК-6 была сохранена именно потому, что имела значительно большую, а следовательно, и более дорогостоящую, чем в других лагерях, материальную базу и развитую инфраструктуру. Бросать его просто так было жалко. Поэтому лагерь не закрыли, но, начиная с 1954 г., стали направлять в него для отбывания срока заключения осужденных работников правоохранительных органов.
А так как многие из них по роду своей прежней службы слишком хорошо знали, как обычно охраняются лагеря, и могли использовать эти знания для организации побега, охранные сооружения лагеря ИТК-6 были значительно усилены. Были выстроены новые многорядные ограждения из колючей проволоки, обнесенные дощатыми заборами, устроены сигнальные системы. Примыкавшая непосредственно к лагерю территория механических мастерских была также обнесена заборами и другими ограждениями и включена в территорию лагеря в качестве производственной зоны. В период с 1954 по 1972 г. ИТК-6 была уникальным лагерем специального назначения.
В начале 70-х гг. власти стали готовиться к новым массовым репрессиям против инакомыслящих и захотели ненадежнее их изолировать и посуровее наказать. Поэтому выбор для нового политического лагеря естественно остановился опять на этом же, лучше других охранявшемся лагере. Содержавшихся в нем осужденных милиционеров перевели в г. Нижний Тагил, а сам лагерь перепрофилировали для содержания политзаключенных.
А чтобы еще больше засекретить лагерь и его местонахождение, ему дали новое наименование - условную аббревиатуру ВС-389/36. В правозащитной среде его стали называть политлагерь "Пермь-36".
Участок особого режима лагеря ВС-389/36 был создан к 1980 г. на территории бывшего нижнего склада. На рубеже 40-50-х гг. там существовало здание лесоперерабатывающего цеха, которое и было, после многократных ремонтов, перестроек и реконструкций, приспособлено под барак особого режима. В этом бараке в круглосуточно запертых камерах содержались "особо опасные рецидивисты" из числа "особо опасных государственных преступников" - те, кто уже осуждался за преступления против советского государства, отбыл заключение и снова был арестован за аналогичные преступления.
В этом бараке было устроено не только центральное отопление, но и канализационная система в каждой камере. И опять же по соображениям отнюдь не гуманным, а для большей изоляции и безопасности. Там, где существовали "параши", у заключенных, их выносивших, были большие возможности для тайного обмена информацией. Барак этот был, по сути, самой суровой и жестокой тюрьмой в СССР периода "развитого социализма" и единственным в то время в стране лагерем особого режима для политических заключенных.
С 13 июля 1972 г., когда из мордовских лагерей сюда привезли первых политзаключенных, и по 29 декабря 1987 г., когда было помиловано большинство политзаключенных (а тех из них, кто под помилование не попал, перевели в лагерь "Пермь-35"), через лагерь "Пермь-36" прошли сотни и сотни "особо опасных государственных преступников"."

Нателла Болтянская:
http://www.natel.ru/impressions/view/40 

"«Пермь-36» - лагерь-музей. Все можно увидеть и потрогать. Прострелочный коридор и барак усиленного режима. Участок особого режима. Карцеры. Прогулочные дворики размером примерно два с половиной на два с половиной метра. Имена диссидентов, живых и мертвых, которые сидели в этом лагере. Здесь очень много места и очень мало пространства. В какой-то степени - это и есть понятие несвободы. Это - неволя. Круглые сутки под наблюдением. Неважно, следит за тобой конвойный через глазок камеры или наблюдают сокамерники во время отправления естественных надобностей. Зона в Кучино как будто на ровном месте. Ничего, кроме лагеря-музея, пары домов и относительно недавней постройки - интерната для умственно отсталых. То есть, прямая возможность пристально наблюдать за теми, кто внутри колючей проволоки, и за теми, кто приезжает навестить сидящих. Я не давлю на слезу. Я пытаюсь представить степень подневольности этих людей. Общий режим, строгий, усиленный и особый. Различия – в количестве писем и свиданий. В возможности маленькой и большой вохры отравить, а то – и оборвать жизнь конкретного человека. Например, поэта Василя Стуса, погибшего при неясных обстоятельствах в камере штрафного изолятора, когда стало известно, что Генрих Белль выдвигает Стуса на нобелевскую премию. Среди кучинских сидельцев участники освободительных движений тогдашних советских республик, эдакий союз нерушимый… Украинцы и литовцы. Эстонцы.. Арсений Рогинский, председатель правления «Мемориала» совершенно серьезно говорит, что в лагерях тогда было модно (!!!) изучать японский язык…Некоторые выучили. Семь языков выучил в зоне Балис Гаяускас, отсидевший в общей сложности 37 лет. Альтернативная культура. Весьма альтернативная, поскольку культура по-лагерному – это строем на идеологически проверенный фильм. А за отказ идти все тот же шизо.
А мозги надо было загружать, поскольку окружающая действительность могла сделать из тебя животное, ведомое лишь ослабленными вечным недоеданием рефлексами. Неспособное на чувства и мысли. «Выпускники» политических зон, первопроходцы независимости бывших ССР, ныне члены правительств своих государств. Видимо, кое-чему обучились. Сегодня ходит такая байка: группу политических отправили на какие-то работы за пределами лагеря. То ли коровник строить родственнице начальника, то ли еще на какую хозяйственную потребу. Когда работа была закончена, бабушка сказала благодетелю: какие люди-то хорошие, честные. На что он ответил: у нас х…евых не содют.  
Дети разных народов. Сидевшие не за кражи и не за убийства, а за собственные мысли. После 20 съезда КПСС политическими стали те, кто думал иначе, чем дозволялось. Все, что мне удалось увидеть в «Перми-36» и услышать от Рогинского – не «ужастики», а нескончаемый размеренный ужас. Каждый день в течение нескольких лет. Насколько я поняла, люди, прошедшие через политические зоны, воспринимали их, как, может быть, неадекватную, но – плату за возможность свободы. Собственной свободы и свободы нас с вами. Свободы, которую сегодня мы теряем так же быстро, как и неощутимо. Плата, по моим впечатлениям, высочайшая. Снова картинкой рассказ Рогинского о том, как у него зуб заболел – в зоне. А зубной врач приходит раз в месяц… А лекарство одно – укол и клещи. А на Рогинском уколы кончились. Перенес. Вернулся в барак. А зуб все равно болит. Пошел опять к доктору. А та смеется: так у тебя ж два зуба больных. Второй вытерпишь без укола?
По словам Арсения Борисовича самое тяжкое в зоне – отсутствие цвета. Как в прямом смысле слова, так и некой окраски жизни - все в нескольких оттенках. Глаз замыливается. Чувства тоже, чудовищная тоска по детям. Я не решилась задать вопрос о жене. Он ответил сам – не по женщине, как «техническому устройству», а именно по человеческой близости.
Говорят, человек привыкает ко всему. Наверное, это так. И все-таки те, кто прошел Пермь или Темники или другие лагеря, не привыкли.
Они знали, на что шли. Осечку в их отношении система не давала. Поблажки были только для тех, кто начинал «сотрудничать» со следствием, попросту сдавая своих единомышленников. И все-таки кто-то выходил на площадь, издавал «Хронику». Распространял книги Солженицына. 
Они просто очень высоко ставили свои чувства и мысли. Они готовы были платить за эти чувства и мысли. Платить цену, не предусмотренную официальными приговорами. Лишение свободы не есть лишение нормальных человеческих потребностей. И, на мой взгляд, главная ценность этого лагеря-музея «Пермь-36» - дать подумать каждому, чего стоит ваша человеческая начинка и как вам придется платить за нее."