sulerin | "Люди Пограничья"

В польском городе Сейны, расположенном близ Сувалок и близ границы с Литвой, с 90-х годов существует центр "Пограничье - искусств, культур, народов". Каждые два года его организаторами присуждается звание "Человек пограничья". За прошедшее время это звание обрели Ежи Фицовский, Томас Венцлова, Арво Пярт и Богдан Осадчук.

Речь Томаса Венцловы во время мероприятий присвоения ему звания "Человека пограничья"
http://pogranicze.sejny.pl/archiwum/czlowiek/ven_przemow.htm
"Я уже два месяца нахожусь в Сувалкском крае, в нескольких километрах от литовской границы. Оставаясь в этом достаточно экзотичном для поляка, но очень привычном для литовца месте, я переступаю в некотором смысле границу времени, я возвращаюсь в детство - почти как у Пруста.
Мой отец родился недалеко отсюда, в четырёх километрах от деревни Любавас (или Любово), уже на литовской стороне. Правда, тогда не было ни литовской, ни польской стороны, так как не существовало границы. В 1919 году, когда в Любавасе прятался мой дед Томас Венцлова (он умер от тифа), она всё ещё не была окончательно намечена. За Сувалкский край боролись Литва и Польша. Обе страны, добиваясь независимости после периода разделов, делили между собой наследство Республики Обоих Народов. Сражения, в которых принимал участие мой дядя, солдат молодой литовской армии, проходили с разным успехом: Сейны и окрестности переходили из рук в руки чуть ли не тринадцать раз. В итоге они стали частью польского государства, хотя литовцы являются тут автохтонами и в некотором числе местностей составляют большинство. Между государствами установилось что-то вроде железного занавеса. Местные литовцы были полностью изолированы от родственников с другой стороны (то же самое, впрочем, относилось к полякам на литовской стороне). Напоминают об этом могилы солдат обеих стран, а также обиды и взаимная антипатия, которые, к сожалению, даже спустя восемьдесят лет не совсем угасли.
Шестилетним ребёнком я проводил лето у родственников отца около Любаваса. Мы с матерью укрывались от немцев, это долгая история. Помню пейзаж, схожий с здешним: поросшие лесом пригорки, узкие долины, озёра - всё это очень отличалось от северной, равнинной и плодородной Сувалькии, протянувшейся аж до Каунаса. Помню все названия: Рекетия, Тремпиняй, Салапераугис, Виштитис. Помню реку Шешупе, начинающуюся на той стороне границы, и кучевые облака, одинаковые по обе стороны, странствующие через границу без препятствий. Они не изменились с того времени. Граница тогда действительно существовала, хотя обе страны находились под нацистской оккупацией; евреев убивали, литовцев выселяли на литовскую сторону, полякам тоже не было легко.
После войны, уже в советское время, я несколько раз возвращался в окрестности Любаваса. Граница была плотно закрыта, польская сторона была недоступна как Америка или Луна. Позднее я узнал, что её удавалось пересекать литовским партизанам, пробивающимся на Запад (некоторые погибли уже в Польше). В 1971 году я попал в Варшаву и сразу организовал себе путешествие до Сейн и Пунска, что, впрочем, лучше было делась втайне. Нашёл здесь очень интересных людей. В то время и позднее через эти места проходила дорога конспиративной связи между Литвой и эмиграцией, впрочем, обрамлённая страхом и взаимной подозрительностью.
Ещё позже, после краха системы, занавес исчез, но пересечение границы осталось почти таким же трудным: огромная разница в экономическом уровне между Востоком и Западом - также между Литвой и Польшей - вызывала ужасные очереди; таких я не видел никогда в жизни, ни в одной части света. Но и это закончилось.
На протяжении последних двух месяцев я пересекал этот порог, который столько лет выглядел неустранимым барьером, примерно раз в неделю: занимало это, в наихудшем случае, десять минут. Наверное, так и останется, только время пересечения сведётся к нулю.
Южная Сувалькия является для литовца примерно тем же, чем Виленщизна для поляка: кущами родной культуры. Недалеко от базилики в Сейнах стоит памятник Антанасу Баранаускасу или Антонию Барановскому - епископу, который был также математиком, лингвистом и великим литовским поэтом, которого время уравняло с Мицкевичем. Кельи бывшего монастыря рядом с кафедрой являются для меня чем-то вроде кельи Конрада, так как хранят память о двух знаменитых наших писателях. На замковой горе в Шурпилах, между двумя красивыми озёрами, не без удивления я услышал, что на дне одного из тех озёр происходило действие самой знаменитой литовской легенды о деревенской девушке Эгле, которая стала королевой ужей, а потом превратилась в ель. Впрочем, литовский фольклор и обычаи сохранились здесь лучше, чем собственно в Литве.
Наверное, лучше сохранился здесь и традиционный тип литовца - хозяйственного, сдержанного, ужасно упрямого, что и есть наше главное национальное достоинство, а также главный недостаток. Десять, а то и больше тысяч литовцев в Сувалкском крае - это меньшинство сплочённое, активное, которому вряд ли грозит отход от своего народа, особенно теперь, когда можно без больших препятствий налаживать отношения с материнской землёй. Конечно, тяготеют над ними многолетняя изоляция и связанные с ней комплексы, которым способствовала и польская сторона.
Может, литовцы не всегда умеют спокойно и по существу говорить о своих проблемах - а проблемы, как каждое меньшинство, они всегда будут иметь. Но я думаю, что они научатся этому, а польская сторона научится учитывать их потребности, не оставляя места давней антипатии. Ситуация с памятником Баранаускасу - неплохой пример тому. Возражения против установки памятника длились много лет (несмотря на то, что Баранаускас был полонофилом), однако памятник стоит и прибавляет славы Сейнам.
<...> Я выступаю тут будто бы от имени всей этой пограничной местности, которая так сильно повлияла на историю моего народа - впрочем, и двух соседних народов. Но я не считаю, что имею на это какое-либо особое право. Я чувствую сейчас смущение и беспокойство, потому что не думаю, что я заслужил почётное звание Человека пограничья. Я вообще предпочитаю частную судьбу стихописателя и филолога публичной судьбе. И всё же так случилось, что на пограничье я бывал много раз, может, и всегда, и часто на той другой стороне, которую многие считают неправильной.
Речь не идёт только о детских воспоминаниях о Сувалькии. Я родился в Клайпеде, которая в некотором смысле может считаться продолжением кёнигсбергского региона, важнейшую часть своей жизни я провёл в Вильнюсе - а Виленский край, как я уже сказал, имеет с Сувалкским много общего. Всё это - пограничье, там всегда существовали смеси, смешения языков и верований, которые определяли и всё ещё определяют их необычность. Из Вильнюса я выехал в Россию, потом в Польшу, в итоге в Соединённые Штаты. С каждым разом это было пересечение порога: я менял контекст своей жизни, языковое окружение, а одновременно старался сохранить память о том, что испытал раньше. Это давало двойную, а то и тройную перспективу, возможность оценить одну традицию под углом другой, одного языка с перспективы другого, что всегда полезно. Возможно, я научился понимать точку зрения другого в исторических спорах, что вообще не является сильной стороной литовцев (впрочем, поляков тоже). Потом я стал глобтротером, что означает преодоление десятков и сотен границ. Это для меня значимое переживание. Вероятно, именно потому, что я с детства знал: это процесс трудный, запрещённый - а то, что запрещено, становится вызовом.
Юрий Лотман, которого я считаю своим учителем, говорил, что пересечение границы, порога или барьера - это то, что представляет собой случай, а значит, фундаментальное звено цепи, которой является каждая повесть. Жизнь человека - также повесть. Речь идёт тут, конечно, не только о пересечении географических границ: это могут быть границы общественные и другие, также временные, в итоге граница наиважнейшая из всех - между жизнью и смертью. Не очень давно мы пересекли необычную границу во времени - границу между порядком тоталитарным и посттоталитарным. Некоторые из нас сделали это раньше других - опередили своё время, создавая островки свободы в мире, где большинство адаптировалось к неволе.
Думаю, что Центр Пограничье, корни которого находятся именно в этих островках свободы, играет выдающуюся роль в нынешнем свободном - или стремящемся к свободе - мире. Глобальное настоящее - одно большое пограничье: существование в нём заставляет неустанно пересекать границы, неустанно преодолевать изоляцию. Это не должно означать монотонности: границы будут всегда, так как в этом заключается привлекательность мира, но - будем надеяться - уже никогда они не станут тоталитарным абсолютом.
Каждый знает, что пограничные ситуации плодородны; но они могут приводить также к раздорам и даже ненависти, к попыткам усиления существующих границ и постройки новых. Примеров тому, к сожалению, много, может, даже особенно много в нашем, среднеевропейском секторе глобального мира. Но мы можем этому противостоять. Буду стараться делать это вместе с вами всеми."